Разговоры с Богом по Скайпу

Звезда телевизионного «Джентльмен-шоу», Одесского театра драмы и российского кино, неподражаемый Семен Маркович из приморской  коммуналки и хрестоматийный Вован – народный артист Украины Олег Школьник — привозит в Израиль свой новый, только что с пылу с жару, спектакль «Божьи дела».

Премьерный показ состоялся буквально на днях в родном театре Школьника и вызвал фурор – о нем  уже говорит вся Одесса. В январе спектакль увидят израильтяне. Первыми. Собственно, для нас он и предназначался.

Обычно бывает наоборот: русские знаменитости привозят нам свои театральные работы, щедро обкатав их на родине, свозив в более близкое зарубежье – бывший СССР и Германию,  сняв урожай в безразмерной Америке, а уж потом едут с тем же товаром к нам.

С «Божьими делами» Школьника все по-другому.

Спектакль готовился специально для гастролей в Израиле. Пьеса, по которой он поставлен – «Разговоры с Богом», — написана в Иерусалиме. Ибо откуда же еще разговаривать с Богом, как не из Иерусалима? Автор – известный русский драматург (его произведения не сходят со сцен на просторах бывшего СССР уже четвертое десятилетие), иерусалимец Семен Злотников. Он специально поехал на несколько месяцев в Одессу, чтобы поставить свою новую пьесу с Олегом Школьником и привезти ее в Израиль.

Теперь надо разобраться, почему еврейская пьеса таким кружным путем возвращается на родину.

Короткий ответ умещается в одно слово: «Школьник».  А подробности я выяснял у самого артиста.

Рюмка за еврейское счастье

— Как вы оказались в этом рискованном предприятии?

— Есть здесь и история, и любовь, и судьба. Пьесы Злотникова я знаю с 70-х годов. Он тогда только ворвался в советскую драматургию. Удивил всех. Это был совсем другой стиль, язык, другое видение мира. А я только что переехал из Одессы в Россию. Переманил меня из Одесского театра оперетты (теперь он носит имя моего учителя – Михаила Водяного) совершенно потрясающий человек – главный режиссер Куйбышевского драмтеатра, но неслучайному совпадению одессит, народный артист СССР Петр Львович Монастырский. Знаменитым самарским театром он руководил 43 года, умер в прошлом году, 98 лет отроду. Петр Львович все время искал что-то новое – и в сценических решениях, и в драматургии. Пьесы Злотникова были для нас хитом, говоря по-сегодняшнему.

А личное знакомство произошло всего несколько лет назад. У нас в театре проходит ежегодный международный фестиваль «Одесские встречи». Главреж Липецкого театра драмы Владимир Михайлович Пахомов, по тому же совпадению, одессит, хотел именно в родном городе отметить 50-летие творческой деятельности. На фестивале он представил свой спектакль «Иван и Сара» по пьесе Злотникова. И привез его самого. Так мы познакомились. И, знаете, сразу возникло ощущение, будто знакомы всю жизнь и скучали друг по другу, пока не виделись. Такое бывает.

— Не объясняйте, у меня было то же самое с первой встречи с Семеном.

— У нас добавилось еще одно обстоятельство – трагическое.  Через месяц Владимир Михайлович умер. Знакомство со Злотниковым было мне как предсмертный подарок от него. Никто из нас тогда знать этого, понятно, не мог. Но я же говорю – судьба.

На прощанье в Одессе Семен подписал мне книгу своего только что вышедшего романа «Последний апокриф». Я прочел, пришел в восторг, позвонил, чтобы выразить восхищение. Стали регулярно и подолгу общаться в Скайпе.

Как раз тогда он дописал эту пьесу – «Разговоры с Богом». Сказал: «Знаете, она вам по размеру». А размеры мои вы знаете… Я ее прочел на одном дыхании – и, не переводя его, зажегся. Там четыре совершенно потрясающих монолога, причем два из них – женские. Уже читая, стал проигрывать их, все такое разное, разнообразное и все – мое! В общем, заболел я. Стал зачитывать куски Семену по Скайпу, он поправлял, добавлял. Мы и сами не заметили, что это перешло в спонтанные репетиции. У него безупречное чувство вкуса и к тому же немалый режиссерский опыт: последние несколько лет сам ставит свои пьесы, и на русском, и на иврите – в Израиле и в России. У нас как-то пошло. Решили, что это нельзя так оставлять.  Думали сделать антрепризу, но, видите, — получилось нечто большее.

— И все заочно – по Скайпу?

— Нет, была еще встреча на Святой земле. В июле наш театр участвовал в Иерусалимском фестивале. Привезли спектакль «Одесса за океаном» по пьесе Виктора Шендеровича.

На фестивальные дни выпал мой день рождения. Я родился 11 сентября. Бин-Ладен изгадил мне праздник, злодей: весь мир скорбит, а я должен принимать поздравления. Отметили мой день рождения у Семена на его мансарде в Пизгат-Зеэве, под крики муэдзина из соседней Рамаллы поднимали рюмки за еврейское счастье.

Тогда же решили ставить спектакль и показать его в Израиле. Определили дату начала гастролей: сразу после Старого Нового года — 14 января. В театре я занят во многих ролях, найти возможность для двухнедельной отлучки было очень непросто. Тогда это казалось самым сложным.

Как оцарапать душу

— А что было сложнее всего на самом деле?

— Давайте говорить не о трудностях, а о наслаждении. Когда только началась работа над спектаклем, мы признались друг другу, что должны ее продолжать, чем бы это ни кончилось. Злотников – один из крупнейших русских драматургов. Я перед ним не то что шляпу снимаю – скальп. Совершенно потрясающий русский язык – яркий, точный, лаконичный. Совершенно своеобразное видение мира. И его режиссерский взгляд отличается такой же зоркостью.

— Как проходили репетиции?

— Поначалу действительно по Скайпу. Мы с ним оба – жаворонки, встаем рано. С шести утра начинали общаться – и работали, пока мне не надо было уходить на репетицию в театр. А потом Семен приехал в Одессу – и тут началась настоящая игра. Я испытываю большое сожаление, что репетиционный период закончился. Это был настоящий кайф. По ночам Злотников с большой ревностью отпускал меня в семью. Я не чувствовал усталости, только радость. Со мной редко такое бывало.

— Хорошо, вы удовольствие получили. К чему готовиться зрителям?

— Вы мне верите?

— Этим честным еврейским глазам? Конечно!

– Кроме шуток, у меня есть опыт работы с классиками, моя артистическая судьба сложилась счастливо – я сыграл множество ролей, о которых артист может только мечтать, так что знаю, о чем говорю. И вот на этом фоне… Я получил в руки совершенно потрясающий литературный материал. Глубокий, емкий и невероятно смешной. Столько юмора, наворотов, неожиданных ходов! У меня было ощущение, что я учу стихи, а не прозу. Это не может не царапать душу, а если театр не царапает душу, нечего в него ходить.

Я убежден, что театр начинается с литературы. Это – фундамент. От того, как он сложен, зависит все здание – какими будут стены и кровля. Только в такой надежный дом можно заводить зрителя. И тогда он уйдет из него с чистой душой. То, что мы сделали, как мне кажется, не может не тронуть. Это не антреприза, это полноценный спектакль, и зритель получит на нем не меньшее удовольствие, чем получали от работы мы.

— Почему вы готовили спектакль именно для Израиля? Он слишком еврейский?

—  Конечно, еврейский. Но есть здесь еще и личное обстоятельство. Я еврей, и для меня гастроли в Израиле – самое важное, что может быть в моей биографии. В этой стране живут родные мне люди, и она не может мне быть безразлична. Перед гастролями здесь я волнуюсь, как не волновался никогда. Это ответственность перед собой, перед Всевышним, памятью предков, зовом крови, собственным самосознанием, перед людьми, которые сегодня являются жителями этой уникальной страны, моей страны.

Я хочу, чтобы мы сошлись. У меня нет возможности поговорить с каждым, кто придет на спектакль. Но я надеюсь, что им удастся почувствовать то, что чувствую я по отношению к ним. Если получится, это будет самым желанным вознаграждением за нашу работу.

«Нахес» – это счастье по-еврейски

— Вы упомянули, что ваша актерская судьба сложилась счастливо. А как она сложилась?

— Вопреки желанию мамы я после школы уехал из Одессы в Москву и вопреки тогдашней обстановке поступил в Щукинское училище. Удивил этим даже Леонида Осиповича Утесова. Когда мой профессор, народная артистка Нина Павловна Русинова, познакомила меня, первокурсника, с великим артистом, он спросил меня на идише:

— Дир из аид? (Ты еврей?)

И когда я подтвердил то, что и так написано на моем лице, Утесов заметил:

— А как же ты к ним попал?

Тем не менее попал, и успешно окончил один из лучших театральных вузов страны. Меня приглашали сразу в два замечательный театра – Ленком и Театр на Малой Бронной. Но отсутствие московской прописки и наличие беременной жены заставили пренебречь столь лестными предложениями. Пришлось искать место дома – в Одессе. Пришел, естественно, в русский драматический театр – по специальности. Главный режиссер посмотрел меня, был благожелателен, сказал:

— Ровно через месяц я тебя возьму.

И ровно через месяц ушел на пенсию.

— Так хорошо рассчитал?

—  Да, очень точно – не пришлось объяснять, почему нет. Я уже готовился к судьбе безработного артиста. По слухам, не было мест и в театре музкомедии – у Михаила Водяного. Но мне все-таки предложили попробоваться. А как? Петь я не умел, а когда приходилось делать это в Щуке, мучился страшно. В нашем общежитии в Москве жили студенты Гнессинки. У одного из них я срочно взял семь уроков вокала по три рубля за час – и поехал в Одессу.

Номер, который я подготовил со своим трехрублевым педагогом, — ария профессора Дулитла из «Мой прекрасной леди». Лишь потом узнал, что это был опрометчивый выбор: Дулитла в спектакле Одесской музкомедии играл сам Водяной, а мэтр ревниво относился к потенциальным конкурентам. Но, видимо, спел я так для него неопасно, что он меня взял.

Именно на эту роль – Дулитла – меня через несколько лет пригласили в Куйбышевский драмтеатр. Пожилого профессора я играл, когда мне было 24. Несовпадение возрастов – меня и моих героев преследовало всегда. Когда позже получил приглашение в свой нынешний театр, пришлось играть папашу Менделя Крика. Мне было 32 года, но зритель поверил. Собственно с роли Менделя Крика меня узнала вся Одесса.

— Но всенародную популярность вы обрели на других ролях?

—  Да, стали приглашать в кино: сыграл в «Астеническом синдроме» у замечательного режиссера Киры Муратовой, а потом пошло. Был еще театр «Ришелье», очень популярный в то время. А потом 15 лет – в «Джентльмен-шоу», программе, которую смотрела вся страна.

Ребята уговаривали меня бросить театр. Но я даже и мысли такой не допускал. Театр – это научная лаборатория для артиста. Живой контакт с публикой ничто не может заменить. Только там ты можешь почувствовать, как то добро, которое хочешь передать зрителям, выливается на них, в зал. Сколько лет на сцене, а после спектакля подолгу не могу заснуть – послевкусие от этого акта несравнимо ни с чем.

— Это и есть счастье? На личную жизнь его хватает?

— У меня еврейское счастье и еврейская личная жизнь. Одна единственная жена, доченька и четыре внучки. Это самый большой нахес. Дочка с зятем после двух девочек очень хотели мальчика, а Бог дал двух девочек, близняшек, им сейчас по два с половиной года. Отличить их друг от друга совершенно невозможно. На днях пришел я с ними погулять. Дочка упаковала мне сначала одну, вывела. Я говорю:

— Это кто?

— А тебе не все равно?

Конечно, все равно. Люблю их всех!

— Как вам живется в Одессе с вашей популярностью? Достают?

— Ну, не артисту жаловаться на популярность. Хотя курьезы встречаются часто. После «Джентльмен-шоу» начался просто шквал.

На улице бросается ко мне мужик буквально с криком:

-А-а-а-а! Вы Школьник?

— Ну, да.

— Поздравляю!

Пошли с женой на Привоз, накупили всего, жена поставила меня в сторонке с кошелками, сама пошла еще чего-то докупить. Курю. Бабка какая-то продает крестики на цепочках. Ходит, опустив голову, бормочет: «Купите крестик, купите крестик, купите крестик…». Уперлась мне прямо в брюхо. Подняла голову: — О, Школьник!.. Не, вам не надо.

Перед гастролями в Америке, последний день – то надо и это, мотаемся с женой по городу в машине, ничего не успеваю. Остановился на «зебре». Народ переходит улицу, завидев меня, пялится. Я закипаю. Жена отчитывает:

— Сиди тихо, улыбайся!

Тут какой-то штымп с ребенком – вообще остановился перед капотом, скалится во весь рот:

— Это ж какое счастье! Впервые вас вижу живым!

— Да, — говорю, — я еще живой. Но извините, очень спешу.

— Спешит! – обиделся он. – Нет, чтобы ребенку двадцать гривен на мороженое дать!

— Так мороженое стоит десять!

— Десять. А папе на пиво?

Это ж Одесса – тут свои правила этикета.

— Чего вы ждете от израильского зрителя?

— Чтобы пришел на спектакль. А остальное я сделаю.

Автор: Влад Кович

«Окна», 19.12.2013

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 
Статья прочитана 576 раз(a).
 

Еще из этой рубрики:

Последние Твиты

Архивы

Наши партнеры

Читать нас

Связаться с нами

Ассоциация русскоязычных журналистов Израиля
E-mail: info@iarj.org.il