Человек из страны с непредсказуемым прошлым

 Леонид Млечин не тот человек, которого надо специально представлять нашему читателю. Он – известный журналист, писатель и телеведущий – знаком, наверное, всем, его документальные фильмы пользуются большой популярностью. Федерацией еврейских общин России был удостоен звания «Человек года – 5768» в номинации «журналистика». Недавно Леонид Михайлович побывал в нашей стране в качестве «лица телеканала», и нам удалось с ним побеседовать в неформальной обстановке. Мы говорили о Второй мировой и национализме, о журналистике и литературе, о России и евреях. А потом перешли к интервью.

— Леонид, вы в Израиле очень нечастый гость, и гость, как правило, кратковременный.

— Это правда (смеется). И это при том, что я, наверное, написал и снял в России об Израиле больше всех.
— Безусловно.
— Я, как Жюль Верн, пишу о том, чего никогда не видел собственными глазами. Но на сей раз я прибыл с официальной, так сказать, миссией, потому что наш канал «ТВ-Центр» со второго сентября в открытом доступе для всех телезрителей Израиля, и я надеюсь, что израильский телезритель воспользуется этой возможностью и не пропустит его передач, потому что у нашего канала есть важные достоинства, которые стали всем ясны с годами. Знаете, когда мы возникли, нас очень критиковали со всех сторон, а потом с течением времени выяснилось, что такой публицистики, как на нашем канале, в общем-то нигде и нет.
— В России…
— Ну да. Нигде нет такого разномыслия – поразительным образом. У нас ведущие с разными взглядами.
— Ну да – есть Пушков и есть Млечин.
— У нас есть такая программа — «25-й час», где два ведущих с совершенно противоположными взглядами. И они оба работают. И это характерно только для нашего канала. И никто, я думаю, из других каналов не делает столько публицистики, сколько делает ТВЦ.
— Леня, если говорить о здешнем зрителе, то для нас российская телепублицистика отсутствует как факт. Ни на Первом, ни на «России» публицистики нет, а то, что делает сегодня НТВ, публицистикой называть стыдно.
— Ну, мне о коллегах так отзываться неудобно…
— Это я говорю как зритель…
— А я не буду с вами спорить. Мы приехали сюда обратить на себя внимание – если есть еще в Израиле зрители, которые нас не смотрят или не знают о нашем канале, чтобы они сделали это.
-Ясно. Из вас, Леня, получился замечательный рекламный агент. А теперь такая штука – заявлен на канале цикл Леонида Млечина «Документальное кино». Многие ваши фильмы прошли по разным каналам, включая израильские. Не будут ли зрителей раздражать повторы и «избыток Млечина»?
— Ну, во-первых, пятого числа мы показали премьеру, причем в Израиле этот фильм демонстрируется раньше, чем в России.
— О мюнхенской Олимпиаде?
— Да. В России он пройдет через некоторое время. Это новый фильм, который мы сняли в Мюнхене этим летом специально к печальной годовщине гибели израильских спортсменов на основе недавно рассекреченных документов.
— Простите, что перебиваю, но в Израиле совсем недавно рассекретили переписку агентов Мосада в Германии с тогдашним израильским руководством…
— Об этом мы еще не знали, когда снимали. Самое главное, самое важное, что вина правительства Западной Германии, при всем моем уважении к Вилли Брандту, просто невероятна. Они имели предупреждения от собственных специальных служб, что террористическая акция готовится, но пропустили момент. Они могли легко Абу-Дауда там обнаружить, о нем имелись сведения. То есть, помимо того, что они провалили чудовищным образом операцию по освобождению заложников, они просто могли ее предотвратить. Это первое. И второе, что мне представляется очень важным: мы пребывали раньше в убеждении, что помогали палестинцам немецкие леваки, а помогали им неонацисты. Палестинцы работали в тесном сотрудничестве с немецкими неонацистами.
— Ну и со «Штази» тоже…
— В основном с неонацистами. Это очень о многом говорит, и это очень важно, особенно для российского зрителя.
— Ну да, в свете нынешней линии…
— Всегдашней.
— У нас и сегодня много вопросов к мюнхенским событиям. Да, Германия не имела тогда спецназа, да, армия не имела права действовать внутри собственной страны, нельзя было допустить к операции иностранцев, я имею в виду израильтян…
— Мы снимали на этом аэродроме, где произошла трагедия. Он все еще принадлежит немецкой армии, правда, они его сейчас продают. Спецназ они посадили на другом краю аэродрома. Что мешало посадить его поближе к самолетам и провести эту атаку?
— Но ведь у них не было настоящего спецназа.
— Не было антитеррористического спецназа, но были части специальные, и они могли их использовать. Они ничего не сделали.
— Они не могли использовать армию, а полицейские являлись госслужащими и могли отказаться от участия в операции, где их жизни угрожала опасность. Что и произошло.
— Итак, это первый фильм. Будут и новые фильмы. Два из них уже практически готовы. Один – о казни Гейдриха в Праге, а второй – о казни Кубе в Минске. Это попытка прояснить все темные места, связанные с этими событиями.
— Вам, видимо, пришлось нанести удар по гордости чешского народа…
— Ну, скажем так… Там, конечно, людям похвастаться особенно нечем. У меня есть любимый анекдот на эту тему. После войны встречаются ветераны Сопротивления из разных стран, и вот за одним столиком, как мы сейчас, сидят поляк и чех. Польский партизан рассказывает: «Представляешь, мы с товарищем подложили взрывчатку под рельс и пустили поезд с немцами под откос!» Чешский партизан слушает и изумленно говорит: «Что ты говоришь! А у нас во время войны все это было строжайше запрещено!» Похоже, что так оно и было. Но люди, которые совершили этот теракт – убийство Гейдриха, были совершенно героическими, и там, кстати говоря, производит впечатление глава чешской православной церкви, который укрыл героев у себя в церкви. Больше никто на это не решился. Он скрывал у себя этих чешских парашютистов, за что был казнен. Мы все это подробно сняли и обо всем рассказали… И подробно мы рассказываем, как был уничтожен Кубе.
Все это происходило семьдесят лет назад. За все эти семьдесят лет – вот что значит советская история! – никто даже не заглянул в немецкие документы. Немецкие документы, относящиеся к оккупации и борьбе с партизанами, до сих пор не исследованы. А теперь уже некому исследовать. Я разговаривал с руководителем национального белорусского архива, так он говорит, что у них нет ни специалистов по немецкому языку, ни средств, чтобы поехать в Германию изучать документы. А в советское время все было, но… Эти документы с 1945 года открыты, но никто туда не заглянул! Они десятилетиями говорили о роли партии в партизанской борьбе, но ничего не делали.
— Пусть союзное государство поможет.
— Уже никому неинтересно, к сожалению.
— Ну, как же. Только что мы говорили о том, что это вечная точка интереса страны.
— Это вечная точка интереса только для тех, кому это интересно, к сожалению.
— Это везде так… Но все так и будет продолжаться – страна с непредсказуемым прошлым?
— Да. Что касается России – да. Вы не можете себе представить, что происходит.
— Могу, пожалуй…
— Слушайте, что происходит. Я участвовал в одной дискуссии. Обычно, когда про сорок первый год идет разговор, есть две точки зрения. Одна такая как бы официальная – да, были отдельные ошибки, но, тем не менее… И так далее. А вторая – рассказ о том, как и что действительно происходило. Так вот, появились молодые историки-ревизионисты, которые говорят, что сорок первый год вообще был годом побед. Вот этого вы себе представить точно не могли. Это ново. Это молодые историки, и они, спокойно и хладнокровно глядя вам в глаза, уверенно утверждают: «О чем вы говорите? Сорок первый год был годом наших побед!» То, что происходит сегодня с историей, беда. Для меня это очень личное.
— Зато перед вами непаханное поле – никто ничем серьезно не занимается.
— Не совсем так. Кто-то занимается. У нас есть академическая наука на очень высоком, очень хорошем уровне. Но она полностью отсоединена как от общественного мнения, которое не подозревает о результатах исторических исследований, так и от учебных процессов. То есть то, что сегодня разработано академической наукой, не проникает в учебники.
— А кто пишет учебники?
— Учебники поручают писать другим людям, не из академической науки. Два эти потока не соединяются между собой. Хуже того, получили широкое хождение фальшивки, что установлено академической наукой, и эти фальшивки включаются в учебный план.
— Ну если нынешний российский министр культуры пишет псевдоисторические романы, которые страшно в руки брать… Повторю – перед вами непаханное поле на много лет вперед.
— Я не уложусь в рамки жизненные.
— Учитель, воспитай ученика…
— Желающих немного.
— Почему?
— Потому что значительно разумнее идти в ногу со временем. Практичнее.
— А теперь расшифруем это.
— Просто если ты чувствуешь, что есть генеральная линия, есть господствующий тренд, то идти против него – значит, губить свою карьеру. Поэтому желающих немного. В академической науке есть профессионалы, для которых по-другому невозможно. А вот в сфере исторической публицистики преобладает бог знает что.
— Оставим историю, потому что об этом можно говорить очень долго. Вот ваш новый проект…
— Еще не поздно…
— Что не поздно?
— Проект так называется – «Еще не поздно».
— Почему он так называется?
— Потому что он идет поздно ночью, и я говорю, что все-таки еще не поздно, смотрите нас…
— У него есть рейтинг?
— Рейтинг у него небольшой, но он и не может быть большим. Более того, я скажу, что это сознательное решение. Это ток-шоу, которое обойдется без постоянных скандалистов. Поскольку я довольно долго участвовал в работе ток-шоу, построенного на скандале, то я сказал, что больше в подобном участвовать не буду. Больше я не хочу с такими людьми говорить. Я хочу разговаривать только с умными людьми о серьезных вещах, которые важны для страны. И поразительным образом руководство нашего канала на это пошло, на заведомо не очень рейтинговый проект. Потому что мы загнали зрителя страшным накалом эмоций – ток-шоу, если на сороковой секунде не начинается крик, считается неудавшимся. Мы загнали градус эмоций до такой степени, что человек уже не реагирует на нормальный разговор.
— Мозги не включаются...
— Конечно. Надо что-то с этим делать. Следует снизить этот градус и вернуться к нормальному разговору. Вот такая попытка. Мы сделали несколько программ этим летом, сейчас я надеюсь это продолжить – разговор на очень серьезном уровне. Скажем, приходит Андрей Кончаловский или Тамара Морщакова, бывший зампред Конституционного суда, ученые, мыслители высокого ранга. Не в смысле должностей, а высокого уровня. И это размышления высокого уровня. Мне самому очень интересно их слушать. И я думаю, что это очень важно. Я надеюсь, что найдется какое-то количество людей в стране, которым захочется это смотреть.
— Как сейчас в народе называют ваш канал? Раньше это называлось «лужковское телевидение».
— Оно точно уже не лужковское, а собянинским не называют, потому что Собянин довольно редко появляется на экране, хотя он хорошо говорит. Я обратил на это внимание – когда он приходил на юбилей нашей компании, то очень хорошо говорил. Да никак не называют – третий канал, да и все. Знаете, изменилось к нам отношение. Когда-то критики о нас говорили через губу, а сейчас нет. Все изменилось. Нас оценили – наверное, за скромное обаяние.
— Собирается ли ТВЦ делать что-нибудь в Израиле, кроме того, что оно делает в Москве?
— Если я не ошибаюсь, планируется создание аналитической программы, которая будет идти в Израиле и еще в нескольких странах.
— Поскольку это федеральный канал, то он всеядный…
— Да, у нас есть все. Более того, сбылась вековая мечта народов. Раньше мы делили частоту с каналом, который раньше назывался «Московия». Теперь мы присоединили его к себе – вся частота наша. Это историческая победа, которой мы ждали пятнадцать лет.
— А как ТВЦ будет отмечать всенародный праздник 4 Ноября?
— Не знаю. Это беда для планировщиков, потому что никто толком не понимает, что это такое. Всякий раз, когда подходит неделя с четвертым ноября, службы планирования, и не только нашего канала, хватаются за голову – что-то надо показать, а что – непонятно. Это ваша правда. Мертворожденный, конечно, праздник. Не шибко удачный.
— Я бы руководству ТВЦ предложил раскручивать канал в Израиле по-особому.
— Так…
— Взять Млечина и заставить его проехать по нашей маленькой, но солнечной стране.
— Так за один день же можно…
— А что будем делать после обеда? Но я не шучу. Это бы помогло рейтингу. Без всяких познеровских шуточек, кого можно показывать по телевизору, а кого нельзя… Поскольку у нас очень большой процент зрителей, для которых это основное времяпрепровождение, я думаю, больше, чем в России – в процентах. Поэтому человек, фильмы которого они смотрят, много лет и книги которого читают тоже много лет, был бы самой лучшей рекламной завлекалочкой.
— Идея такая на самом деле есть.
— И еще одно. Есть давно умирающая новоженовская программа на НТВ «Наши», которая делается только для заграницы. Такую программу надо делать наоборот. Новоженов нам показывает нас, а мы в этом больше него понимаем. Надо России показывать нас, чужих, бывших своих. Мне кажется, подобную программу будут смотреть в России, где, скажем, далеко не все знают, скажем, что знаменитый русский писатель Дина Рубина проживает в городе Маале-Адумим под Иерусалимом. А Новоженов мне показывает людей, которых я часто вижу у себя на работе… В России о нас знают немного, и уровень любых российских передач об Израиле, включая новостные, всегда ниже уровня моря. Я говорю не только о политике, а об элементарном понимании ситуации, обычаев, людей… Уф! Леонид, есть ли у вас в планах израильские темы?
— Есть. Но я не очень люблю глагол делать в несовершенном виде. Вот сделаю – и покажу.
— Леонид, а теперь без промоушена родному каналу. Что бы хотелось Леониду Млечину сказать израильским зрителям и читателям? Человеку Млечину, а не сотруднику ТВЦ.
— Мне действительно безумно интересно все, что здесь происходит. Конечно, это связано с политикой и с событиями в регионе, с той напряженностью, которая здесь страшно копится. А я думаю, что израильтянам было бы очень интересно понять, что происходит у нас в стране…
— Да вы же сами этого понять не можете.
— Вот! У нас, где копится напряжение внутри наших границ, но к сожалению это очень трудно сделать. Поскольку я много занимаюсь историей, то сейчас много читаю обо всем, что связано с началом века.
— Какого?
— Двадцатого. В России обсуждают, дискутируют, ссорятся, бьются из-за того, что обсуждалось и было предметом спора сто лет назад.
— Столыпин — положительный герой или отрицательный?
— Все та же тематика, все тот же выбор путей… Сто лет русской истории псу под хвост – вот что это означает. Сто лет выброшено впустую, потрачено зря. Ничего за сто лет не решено. Это поразительно. Все, что у нас сейчас происходит – это безумно интересно. На нашем канале много этого обсуждения – например, на программе «Двадцать пятый час». Подводим итоги дня, беседуем с умными людьми, но всего, что у нас происходит, охватить невозможно.
— Вернемся в Израиль.
— Я мечтаю сюда приехать с камерой. Самое смешное, что сколько раз я сюда ни приезжал, ни разу ничего не снимал. Я просто обязан приехать и что-то снять.
— Что – что-то?
— Море всего – столько тем, что жизни не хватит. Но хоть что-нибудь. Я думаю, что если все тбудет нормально, то приеду на следующий год. Мы движемся к годовщине начала Первой мировой войны, а Израиль появился на свет в общем-то благодаря Первой мировой, крушению Оттоманской империи, необходимости Англии завоевать на свою сторону палестинских евреев и так далее. Приеду – и хотя бы это сниму.
— Успеха вам!

  • Автор:  Сергей Подражанский, «Окна»
  • Фото: Эдуард Штерн
 
Статья прочитана 620 раз(a).
 

Еще из этой рубрики:

Здесь вы можете написать комментарий к записи "Человек из страны с непредсказуемым прошлым"

* Текст комментария
* Обязательные для заполнения поля

Последние Твиты

Архивы

Наши партнеры

Читать нас

Связаться с нами

Ассоциация русскоязычных журналистов Израиля
E-mail: info@iarj.org.il